г. Самара, пр-т. Карла-Маркса, д. 192, оф.614
г. Москва, ул. Верхняя Красносельская, д.11а, оф.29
г. Санкт-Петербург, Спасский пер., д. 14/35, лит. А, офис 1304
АНТОНОВ
И ПАРТНЁРЫ
АДВОКАТСКОЕ БЮРО

Дело по жалобе «Агеевы против РФ»

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ ЕВРОПЕЙСКОГО СУДА ПО ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ПО ДЕЛУ «АГЕЕВЫ (AGEYEVY) ПРОТИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ»
(Жалоба N 7075/10)

(Страсбург, 18 апреля 2013 г.)

Заявители утверждали, что внезапное отобрание их усыновленных детей, отмена усыновления и лишение доступа к детям в течение длительного срока после отобрания являлись незаконными, непропорциональными и произвольными. Они также ссылались на нарушение права на уважение личной жизни в связи с поведением средств массовой информации и должностных лиц, которые допускали журналистов к Г., широко распространяли сведения о заявителях и их детях и сообщали преждевременную, фактически неточную и порочащую информацию о произошедшем. Заявители также жаловались на уклонение судов страны от их защиты в этой связи. Они ссылались на статьи 3, 6, 8, 13 и 14 Конвенции.

Со ссылкой на статьи 6, 8, 13 и 14 Конвенции заявители жаловались на решение об отобрании их детей Г. и П. Европейский Суд рассмотрит эту часть жалобы в соответствии со статьей 8 Конвенции, которая предусматривает следующее: «1. Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции.

Мнение Европейского Суда

119. Европейский Суд напоминает, что взаимное использование права родителя и ребенка на общение друг с другом составляет фундаментальный элемент семейной жизни и что национальные меры, препятствующие такому использованию, составляют вмешательство в право, защищенное статьей 8 Конвенции (см. в числе других примеров Постановление Большой Палаты по делу «К. и Т. против Финляндии» (K. and T. v. Finland), жалоба N 25702/94, § 151, ECHR 2001-VII).

120. Сторонами не оспаривалось, что в период вмешательства властей между заявителями и их приемными детьми Г. и П. (см. §§ 8 — 10 настоящего Постановления) существовала реальная семейная жизнь в значении пункта 1 статьи 8 Конвенции и что отобрание Г. и П. составляло явное вмешательство в право заявителей на уважение их семейной жизни, гарантированное этим положением. Вмешательство в это право образует нарушение данного положения, если оно не «предусмотрено законом», не преследует цель или цели, являющиеся законными в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции, и не может рассматриваться как «необходимое в демократическом обществе».

(b) Было ли вмешательство оправданным

(i) «Предусмотрено законом»

121. Европейский Суд напоминает, что в соответствии с его постоянной и последовательной прецедентной практикой норма не может рассматриваться в качестве «закона», если она не сформулирована с достаточной точностью, чтобы гражданин мог — при необходимости с помощью соответствующей консультации — предвидеть в степени, разумной при данных обстоятельствах, последствия, которые может повлечь такое действие. Однако опыт показывает, что абсолютная точность недостижима, и потребность во избежании чрезмерной жесткости и в соответствии с изменяющимся обстоятельствам означает, что многие законы неизбежно излагаются в выражениях, которые в большей или меньшей степени неопределенны (см. в числе других примеров Постановление Европейского Суда от 26 апреля 1979 г. по делу «Санди таймс» против Соединенного Королевства (N 1)» (Sunday Times v. United Kingdom) (N 1), § 49, Series A, N 30, и Постановление Европейского Суда от 25 мая 1993 г. по делу «Коккинакис против Греции» (Kokkinakis v. Greece), § 40, Series A, N 260-A).

122. Выражение «предусмотрено законом» не просто отсылает к национальному законодательству, но и касается «качества закона», требуя, чтобы он был совместим с верховенством права. Следовательно, оно подразумевает наличие в национальном законодательстве меры защиты против произвольного вмешательства со стороны публичных органов в права, гарантированные пунктом 1 статьи 8 Конвенции. Таким образом, закон, наделяющий дискрецией, сам по себе не является несовместимым с требованием предсказуемости, если предел дискреции и способ ее осуществления указаны с достаточной ясностью, с учетом законной цели данной меры, чтобы обеспечить лицу адекватную защиту от произвольного вмешательства (см., например, Постановление Европейского Суда от 24 марта 1988 г. по делу «Олсон против Швеции» (Olsson v. Sweden) (N 1), § 61, Series A, N 130).

123. Обращаясь к фактам дела, Европейский Суд отмечает, что российское законодательство, в частности, статья 77 Семейного кодекса, примененная в настоящем деле, действительно сформулирована в довольно общих выражениях и предусматривает определенную дискрецию относительно оснований для решения об отобрании детей. В то же время Европейский Суд учитывает тот факт, что обстоятельства, при которых может возникнуть необходимость передачи ребенка под публичную опеку, столь разнообразны, что едва ли было бы возможно сформулировать закон, охватывающий каждый случай. С учетом вышеизложенного и поскольку решение об отобрании пересматривалось судами двух инстанций, Европейский Суд находит пределы усмотрения, которое имели национальные органы, разумными и приемлемыми для целей статьи 8 Конвенции (см. Решение Европейского Суда от 15 мая 2007 г. по делу «Куимов против Российской Федерации» (Kuimov v. Russia), жалоба N 32147/04).

124. Таким образом, Европейский Суд заключает, что данное вмешательство было «предусмотрено законом».

(ii) Законная цель

125. В настоящем деле Европейский Суд признает, что отобрание как таковое могло считаться направленным на защиту «здоровья или нравственности» и «прав и свобод» Г. и П. и что, следовательно, мера может считаться преследующей законную цель в значении пункта 2 статьи 8 Конвенции.

(iii) «Необходимость в демократическом обществе»

(a) Общие принципы

126. При определении того, являлась ли оспариваемая мера «необходимой в демократическом обществе», Европейский Суд рассмотрит в свете дела в целом, были ли мотивы, приведенные в ее оправдание, относимыми и достаточными для целей пункта 2 статьи 8 Конвенции. Несомненно, рассмотрение того, что отвечает интересам детей, имеет решающее значение в каждом деле подобного рода. Кроме того, следует иметь в виду, что национальные власти имеют преимущество прямого контакта с заинтересованными лицами. Отсюда следует, что задача Европейского Суда заключается не в подмене собой национальных органов в исполнении их обязанностей относительно усыновления, опеки и доступа к детям, а в проверке в свете Конвенции решений, принятых этими органами при осуществлении их дискреционных полномочий.

127. Пределы усмотрения компетентных национальных органов различаются с учетом природы вопросов и значения рассматриваемых интересов. Соответственно, Европейский Суд признает, что власти имеют широкие пределы усмотрения, в частности, при оценке необходимости передачи ребенка под опеку. Однако более строгий контроль требуется в отношении других ограничений, таких как ограничения, вводимые данными органами для родительских прав доступа, и любых правовых гарантий, направленных на обеспечение эффективной защиты права родителей и детей на уважение их семейной жизни. Такие дополнительные ограничения сопряжены с опасностью того, что семейные отношения между родителями и малолетним ребенком могут быть эффективно сокращены (см. Постановление Большой Палаты по делу «T.P. и K.M. против Соединенного Королевства» (T.P. and K.M. v. United Kingdom), жалоба N 28945/95, §§ 70 — 71, ECHR 2001-V (извлечения)).

128. Европейский Суд также напоминает, что, хотя статья 8 Конвенции и не содержит прямых процессуальных норм, процесс принятия решений, влекущий применение мер вмешательства, должен быть справедливым и обеспечивающим надлежащее соблюдение интересов, гарантированных статьей 8 Конвенции:

«…[Требует определения, были ли родители привлечены к участию в процессе принятия решений в целом, с учетом конкретных обстоятельств дела и особенно серьезного характера принимаемых решений, в степени, достаточной для обеспечения им требуемой защиты их интересов. Если нет, это повлечет неуважение их семейной жизни, и вмешательство, которое повлекло решение, не сможет рассматриваться как «необходимое» в значении статьи 8 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда от 8 июля 1987 г. по делу «W. против Соединенного Королевства» (W. v. United Kingdom), §§ 62 — 64, Series A, N 121)…».

129. Более конкретно Европейский Суд ранее устанавливал, что уклонение от ознакомления родителей с относимыми документами в рамках процедур, начатых властями для передачи ребенка под опеку и оставления его в этом положении, означало, что процесс принятия решений, определявших вопросы опеки и доступа, не обеспечивал требуемой защиты интересов родителей, гарантированной статьей 8 Конвенции (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «T.P. и K.M. против Соединенного Королевства», § 73).

(b) Применение вышеизложенных принципов

130. Европейский Суд учитывает, что должностные лица Гольяновского районного отдела отобрали детей заявителей Г. и П. на основании статьи 77 Семейного кодекса, которая позволяет компетентным органам отбирать ребенка у родителей, в частности, при «непосредственной угрозе» «жизни ребенка или его здоровью». Соответствующий акт и последующее решение от 28 марта 2009 г. упоминали происшествие 20 марта 2009 г., тот факт, что в этой связи возбуждено уголовное дело, и недостатки ухода заявителей за своими детьми, которые могли повлечь происшествие (см. §§ 33 и 34 настоящего Постановления). Принимая во внимание, что основная задача властей заключается в обеспечении интересов детей, Европейский Суд может согласиться с тем, что Гольяновский районный отдел мог разумно полагать, что передача детей заявителей Г. и П. под опеку на какое-то время отвечает их интересам в ожидании исхода уголовного разбирательства по поводу происшествия 20 марта 2009 г., и сделать выводы с учетом его заключений.

131. Европейский Суд отмечает, что суды страны, рассмотрев дело в двух инстанциях, проверили оспариваемые решения об отобрании и установили, что они были вынесены в контексте продолжающегося уголовного разбирательства происшествия 20 марта 2009 г. и с учетом состояния неопределенности по поводу причин травм на теле Г., которые могли включать жестокое обращение с Г. со стороны заявителей или несоблюдение ими требований безопасности ребенка (см. §§ 40 и 41 настоящего Постановления). Суды надлежащим образом рассмотрели все сопутствующие обстоятельства дела и внимательно оценили оспариваемое решение. В судах заявителей представлял адвокат, они могли отстаивать свою позицию и оспаривать любые материалы дела, которые считали не соответствующими действительности. Следовательно, нельзя утверждать, что власти не исполнили своего позитивного обязательства по привлечению родителей к процессу принятия решений (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Большой Палаты по делу «T.P. и K.M. против Соединенного Королевства», § 73). Исходя из вышеизложенного Европейский Суд не усматривает оснований для отхода от выводов судов страны и приходит к заключению о том, что решения об отобрании от 28 марта 2009 г. относительно Г. и П. как таковые удовлетворяли требованиям статьи 8 Конвенции.

132. Соответственно, Европейский Суд находит, что по делу требования статьи 8 Конвенции в части первоначального отобрания Г. и П. под публичную опеку нарушены не были.

II. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции в части отмены усыновления детей заявителей

133. Со ссылкой на статьи 6, 8, 13 и 14 Конвенции заявители также жаловались на отмену усыновления Г. и П. судами страны. Европейский Суд рассмотрит жалобу в этой части с точки зрения статьи 8 Конвенции, изложенной выше.

A. Доводы сторон

134. Власти Российской Федерации полагали, что обжалуемая мера являлась законной, преследовала законный интерес защиты детей и являлась необходимой и пропорциональной данному законному интересу. Они утверждали, что в силу близости к происшествию государство должно иметь широкие пределы усмотрения в этих вопросах, и Европейский Суд должен считаться с оценкой дела, сделанной судами страны, и что в связи с фактами любое вмешательство в права заявителей, предусмотренные статьей 8 Конвенции, являлось оправданным. Власти Российской Федерации также ссылались на выводы о фактах, сделанные судами страны в уголовном разбирательстве против заявителей, и утверждали, что эти выводы подтвердили заключения судов в разбирательстве об отмене усыновления.

135. Заявители утверждали, что применимое национальное законодательство наделило власти чрезмерными дискреционными полномочиями и что это законодательство было неточным и неясным. Они также полагали, что власти допустили ошибку в применении национального законодательства, в частности, пункта 2 статьи 141 Семейного кодекса. Меры были слишком жесткими, а семидневный срок, установленный в пункте 2 статьи 77 Семейного кодекса, слишком кратким для надлежащего разрешения сложного вопроса. Заявители подчеркнули, что различные государственные учреждения не имели единой точки зрения по поводу выбора меры, подлежащей применению, и критиковали уклонение судов хотя бы от рассмотрения альтернативных мер, способных устранить законную озабоченность властей. Они также сожалели о том, что дети не были привлечены к процессу принятия решений, об отказе от оценки последствий, которые отделение от родителей могло иметь для детей, особенно с учетом их возраста, а также об уклонении от рассмотрения дела каждого ребенка в отдельности. Заявители полагали, что суды изучили медицинские документы относительно состояния их детей поверхностно, поскольку проигнорировали вопрос об ответственности родителей за предполагаемое неоказание медицинской помощи детям. Наконец, заявители были не удовлетворены сильным давлением, которое оказывали в их деле средства массовой информации и некоторые политики, что, по их мнению, повлекло принятие непропорционально суровых мер в их деле.

B. Мнение Европейского Суда 1. Приемлемость жалобы

136. Европейский Суд также отмечает, что жалоба в этой части не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

137. Европейский Суд находит, что отмена усыновления Г. и П. очевидно составляла вмешательство в право заявителей на уважение их семейной жизни, гарантированное этим положением. Как уже указывалось ранее, подобное вмешательство в это право образует нарушение данного положения, если оно не «предусмотрено законом», не преследует цель или цели, являющиеся законными в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции, и не может рассматриваться как «необходимое в демократическом обществе».

(a) «Предусмотрено законом»

138. Рассмотрев применимое национальное законодательство, включая пункт 2 статьи 141 Семейного кодекса, и соответствующие национальные решения, Европейский Суд не может заключить, что отмена усыновления Г. и П. противоречит российскому законодательству.

139. Даже притом что российское законодательство, примененное в настоящем деле, действительно сформулировано в довольно общих выражениях и допускает определенную степень дискреции относительно оснований для принятия решений об отмене усыновления, Европейский Суд полагает, что обстоятельства, при которых может стать необходимой отмена усыновления, столь разнообразны, что едва ли возможно сформулировать закон, охватывающий любой случай. Кроме того, соответствующее Постановление Верховного Суда предусматривает некоторые указания в отношении толкования и применения статьи 141 Семейного кодекса в части оснований для возбуждения разбирательства об отмене усыновления (см. § 103 настоящего Постановления). С учетом вышеизложенного и поскольку оспариваемая мера проверялась судами двух инстанций, Европейский Суд находит пределы усмотрения, используемого властями страны, разумными и приемлемыми для целей статьи 8 Конвенции (см. упоминавшееся выше Решение Европейского Суда по делу «Куимов против Российской Федерации»).

140. Что касается критики заявителей по поводу того, что семидневный срок, предусмотренный статьей 77 Семейного кодекса, слишком краток, Европейский Суд считает нужным отметить, что данная норма в ее толковании Пленумом Верховного Суда в пункте 19 его Постановления N 8 действительно предоставляет компетентному государственному органу неделю после передачи усыновленного ребенка под государственную опеку для обращения в суд по вопросу об отмене усыновления этого ребенка. Фактически этот срок применим ко всем делам, независимо от точной причины и возможной длительности государственной опеки, и нельзя исключить, что он может в каком-то смысле восприниматься как стимулирующий национальные органы к отмене усыновления. Тем не менее Европейский Суд отмечает, что решение об отмене усыновления детей заявителей было вынесено судом, уполномоченным как на принятие подобного решения, так и на отказ в этом требовании в случае его необоснованности. В связи с тем, что рассмотрение вопроса судами двух инстанций обеспечивало существенную процессуальную гарантию против произвола, нельзя утверждать, что это положение не соответствовало требованию законности, предусмотренному пунктом 2 статьи 8 Конвенции.

141. В целом Европейский Суд заключает, что данное вмешательство было «предусмотрено законом».

(b) «Законная цель»

142. При рассмотрении вопроса о «законности» отмены усыновления в соответствии с тестом необходимости, изложенным ниже, Европейский Суд признает, что основания для него, предусмотренные в статье 141 Семейного кодекса, могут считаться законными в контексте требований пункта 2 статьи 8 Конвенции. С этой точки зрения Европейский Суд признает, что отмена преследовала законные цели в значении пункта 2 статьи 8 Конвенции.

(c) «Необходимость в демократическом обществе»

143. Как неоднократно указывал Европейский Суд, передача ребенка под опеку обычно рассматривается как временная мера, которая прекращается, как только позволят обстоятельства, и любые меры по реализации такой опеки должны быть совместимы с конечной целью воссоединения биологического родителя и ребенка. Позитивная обязанность по принятию мер для содействия воссоединению семьи, как только они разумно осуществимы, приобретает для компетентных органов все нарастающее значение с начала периода опеки (см. Постановление Европейского Суда по делу «Кутцнер против Германии» (Kutzner v. Germany), жалоба N 46544/99, § 76, ECHR 2002-I), однако она всегда должна сопоставляться с обязанностью соблюдать интересы ребенка. По истечении значительного срока после первоначальной передачи ребенка под публичную опеку интерес ребенка в стабильности фактической семейной ситуации может перевешивать интересы родителей в воссоединении семьи (см. упоминавшееся выше Постановление Большой Палаты по делу «K. и T. против Финляндии», § 155).

144. В настоящем деле усыновление заявителями Г. и П. было отменено судами страны двух инстанций по заявлению Гольяновского районного отдела. Эти меры имели особенно важные последствия, так как они полностью лишали заявителей их семейной жизни с детьми, являлись необратимыми в соответствии с национальным законодательством (см. § 103 настоящего Постановления) и были несовместимы с целью их воссоединения. Согласно последовательной прецедентной практике Европейского Суда подобные меры следует применять только при исключительных обстоятельствах, и они могут быть оправданы только если мотивируются приоритетным требованием, относящимся к интересами детей (см. Постановление Европейского Суда от 7 августа 1996 г. по делу «Йохансен против Норвегии» (Johansen v. Norway), § 78, Reports of Judgments and Decisions 1996-III, и Постановление Большой Палаты по делу «Скоццари и Джунта против Италии» (Scozzari and Giunta v. Italy), жалобы N 39221/98 и 41963/98, § 148, ECHR 2000-VIII). Вопрос о том, была ли оправданной отмена усыновления заявителями Г. и П., должен оцениваться в свете обстоятельств, возникших к моменту принятия решений, а не с использованием преимуществ ретроспективного анализа. Кроме того, этот вопрос должен рассматриваться с учетом оснований для передачи детей заявителей под опеку, указанных в §§ 33, 34 и 40 настоящего Постановления.

145. Что касается фактов, Европейский Суд отмечает, что соответствующие судебные решения ссылались на два основных довода, оправдывающих отмену усыновления детей заявителей (см. § 44 настоящего Постановления). Во-первых, власти утверждали, что родители не следили за состоянием здоровья детей, и ссылались в этой связи на медицинское заключение, подтверждающее, что Г. и П. имели различные заболевания. Во- вторых, власти исходили из наличия травм на теле Г. и продолжающегося уголовного расследования в связи с ними. По мнению Европейского Суда, вышеизложенные соображения, несомненно, имели отношение к вопросу необходимости в соответствии с пунктом 2 статьи 8 Конвенции. Остается определить, были ли они также достаточными, чтобы оправдать отмену усыновления Г. и П. и, следовательно, разрыв всех связей между заявителями и их детьми.

146. Обращаясь к доводу о том, что заявители не следили за состоянием здоровья детей, Европейский Суд не может не учитывать, что оценка этого вопроса национальными властями была явно поверхностной. Суды страны просто перечислили заболевания, диагностированные у Г. и П. после их отобрания, не предоставив объяснений по поводу точного происхождения и серьезности каждого заболевания или, что особенно важно, степени, в которой родители несли ответственность за каждую предполагаемую проблему со здоровьем.

147. Европейский Суд полагает, что обвинение против заявителей в этом отношении не было очевидным, поскольку все акты, составленные после усыновления, единодушно хвалили условия проживания в семье заявителей и не упоминали каких-либо проблем со здоровьем или медицинским наблюдением (см. §§ 13 — 17 настоящего Постановления). С учетом этого Европейский Суд имеет серьезные сомнения в отношении того, что суды страны могли осуществить надлежащую оценку связи между действиями или бездействием заявителей и медицинским состоянием их детей после их отобрания в отсутствие поддержки экспертов в этой сфере.

148. Кроме того, Европейский Суд не убежден ссылкой судов на уклонение заявителей от обращения за свидетельствами медицинского страхования и постановки на учет в местной поликлинике как доказательство их предположительно беспечного отношения к здоровью детей (см. § 44 настоящего Постановления). Не оспаривалось сторонами, что семья заявителей была обеспеченной. Это подразумевало возможность использования услуг частных клиник и врачей для ухода за детьми.

149. В то время как Европейский Суд признает, что власти могли испытывать законную обеспокоенность по поводу медицинского состояния детей, он полагает, что порядок представления этого вопроса Гольяновским районным отделом и его рассмотрения судами страны являлся неудовлетворительным, а сделанные заключения неубедительными и имеющими далеко идущие последствия.

150. Насколько власти исходили из наличия травм на теле Г. и связанного с ними уголовного расследования, Европейский Суд учитывает, что доказательства, рассмотренные судами в этом отношении, имели общий характер. Судебные решения содержали описание травм Г. и упоминали, что уголовное расследование в этой связи продолжается, однако отсутствовало рассмотрение доказательств, исходящих от Г. или П. или от другого относимого источника, которые могли уличить или хотя бы возбудить подозрения в отношении кого-либо из заявителей в контексте данных травм (см. § 44 настоящего Постановления).

151. Европейский Суд может согласиться с тем, что при обстоятельствах дела подозрение в ненадлежащем обращении с ребенком со стороны родителей могло оправдать временное отобрание у них Г. и П. (см. §§ 130 —

132 настоящего Постановления), а также возможные дополнительные ограничения контактов между ними в течение более подробной проверки дела (см., например, Постановление Европейского Суда от 27 апреля 2000 г. по делу «L. против Финляндии» (L. v. Finland), жалоба N 25651/94, § 127). Тем не менее Европейский Суд не может признать такое подозрение само по себе, в отсутствие иных веских причин, достаточным оправданием для отмены усыновления заявителями. Решения не содержат оценки уже возникших семейных связей между заявителями и детьми и не учитывают ущерба для эмоциональной безопасности и психологического состояния каждого из детей, который мог бы быть причинен внезапным разрывом таких связей ввиду, в частности, возраста детей в это время. Вполне очевидно, что анализ происшествия 20 марта 2009 г., предпринятый судами страны и содержащийся в решении от 17 июня 2009 г., оставленном без изменения после рассмотрения жалобы 13 августа 2009 г., отличался серьезной недостаточностью.

152. В этой связи Европейский Суд не убежден ссылкой властей Российской Федерации на выводы судов страны о фактах в последующем уголовном разбирательстве против заявителей (см. §§ 48 — 61 настоящего Постановления), поскольку данное решение должно было быть достаточно оправданным в свете обстоятельств, существовавших в момент принятия, а не за счет ретроспективной оценки. Даже если предположить, что Европейский Суд мог учесть эти выводы, нет полной уверенности в том, что они могли рассматриваться как абсолютное оправдание для решения об отмене усыновления Г. и П. По сути уголовное разбирательство, окончившееся оправданием заявителя, в то время как заявительница была осуждена только в связи с происшествием 20 марта 2009 г., а остальные обвинения, включавшие, в частности, предполагаемое жестокое обращение со стороны обоих родителей в многочисленных эпизодах, имевших место до 20 марта 2009 г., были сняты или отклонены.

153. При таких обстоятельствах Европейский Суд не может строить догадки по поводу того, каковы могли быть последствия последующих выводов для разбирательства об отмене усыновления.

154. Ввиду этого Европейский Суд не находит, что вышеупомянутые судебные решения в части отмены усыновления заявителями их детей Г. и П. были достаточно оправданными для целей пункта 2 статьи 8 Конвенции (см., например, Постановление Европейского Суда от 20 мая 2010 г. по делу «Курочкин против Украины» (Kurochkin v. Ukraine), жалоба N 42276/08, §§ 57 — 59), поскольку не установлено, что эта мера отвечала какому-либо приоритетному требованию в интересах детей.

155. Соответственно, Европейский Суд приходит к заключению, что в настоящем деле национальные власти вышли за пределы усмотрения в части решения об отмене усыновления Г. и П., таким образом нарушив права заявителей, гарантированные статьей 8 Конвенции.

III. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции в части лишения заявителей доступа к Г. и П. с 31 марта 2009 г. по 3 июня 2010 г.

156. Заявители жаловались на то, что отсутствие доступа к детям в период с 31 марта 2009 г. по 3 июня 2010 г. являлось незаконным и непропорциональным. Европейский Суд рассмотрит этот довод в соответствии со статьей 8 Конвенции, изложенной выше.

A. Доводы сторон

157. Власти Российской Федерации не согласились с заявителями.

158. Заявители поддержали свои первоначальные объяснения, утверждая, что они были полностью лишены возможности поддержания контактов с детьми в период с 30 марта 2009 г. по 3 июня 2010 г., после их отобрания, и указывая на отсутствие мотивов для данной меры.

B. Мнение Европейского Суда 1. Приемлемость жалобы

159. Европейский Суд отмечает, что жалоба в этой части не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

160. Не оспаривалось сторонами, что рассматриваемая мера составляла вмешательство в право заявителей на уважение их семейной жизни, гарантированное этим положением Конвенции.

161. Для целей этой конкретной части жалобы Европейский Суд признает, что мера была предусмотрена законом, а именно статьей 141 Семейного кодекса, которая устанавливает, что суд вправе отменить усыновление ребенка в ограниченных случаях. Европейский Суд согласен с тем, что постоянное лишение доступа к детям было «предусмотрено законом», как того требовал пункт 2 статьи 8 Конвенции.

162. Рассмотрев необходимость оспариваемой меры, Европейский Суд также признает, что она могла считаться направленной на защиту «здоровья и нравственности» и «прав и свобод» Г. и П. в значении этого конвенционного положения.

163. Что касается того, была ли эта мера также «необходимой в демократическом обществе», Европейский Суд учитывает, что не оспаривалось сторонами, что доступ заявителей к Г. и П. был прекращен 31 марта 2009 г. и что заявителям было разрешено восстановить прямой контакт с детьми только 3 июня 2010 г., то есть через год, два месяца и семь дней (см. §§ 35, 36 и 91 настоящего Постановления). Стороны также согласились с тем, что решение об отмене усыновления лишило заявителей законного права видеть детей, и их дальнейшие контакты в период, когда дети находились в детском доме после данных событий, зависели от дискреционного разрешения этого учреждения, которое могло быть приостановлено или отменено в любое время.

164. Европейский Суд считает нужным напомнить сделанные ранее выводы о том, что меры, принятые властями и разорвавшие все связи заявителей с их приемными детьми, имели радикальный характер, и власти не выдвинули относимых и достаточных мотивов в оправдание этих мер (см. §§ 143 — 155 настоящего Постановления). Следует также отметить, что лишение доступа к Г. и П. и тот факт, что заявители не могли впоследствии поддерживать контакт с детьми в данный период, являлись автоматическим следствие решений об отмене усыновления. Эти меры были необратимы, и в соответствии с национальным законодательством заявители не могли требовать пересмотра вопроса о контактах между ними и детьми (см. § 103 настоящего Постановления).

165. При таких обстоятельствах Европейский Суд не может не заключить, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в части лишения заявителей доступа к Г. и П. в данный период, которое не являлось необходимым в значении пункта 2 статьи 8 Конвенции.

IV. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции в части поведения должностных лиц ожоговой больницы в период нахождения в ней Г.

166. Ссылаясь на статьи 8 и 13 Конвенции, заявители жаловались на то, что их право на уважение семейной и личной жизни было нарушено должностными лицами ожоговой больницы, которые предоставили журналистам и помощнику депутата российской Государственной Думы доступ к Г., его имени и медицинским данным и либо разрешили фотографировать и вести видеозапись либо предоставили им такие материалы, в обоих случаях без согласия родителей. Европейский Суд рассмотрит эту претензию в соответствии со статьей 8, упоминавшейся выше.

A. Доводы сторон

167. Власти Российской Федерации не согласились с заявителями. Они признали, что должностные лица ожоговой больницы действительно разрешили доступ журналистов четырех национальных телеканалов в ожоговое отделение, разрешили им интервью с Г. и его съемки, предоставили информацию о его имени и состоянии, и все это сделали без согласия заявителей или самого Г. Кроме того, власти Российской Федерации не оспаривали, что Гер. получил фотографии Г. от одного из этих должностных лиц. Власти Российской Федерации утверждали, что фотографирование Г. врачами было оправдано медицинскими нуждами врачей, которые его лечили. Власти Российской Федерации также полагали, что передача фотографий Гер. была оправдана в соответствии со статьями 17, 37 и 39 Федерального закона от 8 мая 1994 г. N 3 «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации», тогда как действия должностных лиц и журналистов были законными согласно части 5 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан. В дальнейших объяснениях власти Российской Федерации ссылались на сведения, предоставленные ожоговой больницей, в которых отрицалось, что съемочные группы получили непосредственный доступ к Г. или интервьюировали его.

168. Заявители не согласились с государством-ответчиком и настаивали на том, что действия должностных лиц и врачей ожоговой больницы были незаконными с точки зрения национального законодательства и нарушали их право на уважение личной и семейной жизни. Они также оспорили версию властей Российской Федерации (см. §§ 70 — 74 настоящего Постановления), сославшись на показания, данные должностными лицами ожоговой больницы в уголовном разбирательстве против заявителей. Эти врачи и должностные лица утверждали, что требование Гер. по поводу фотографий явно противоречило положениям Федерального закона «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации», поскольку Гер. предъявил удостоверение, но не представил запроса от члена Государственной Думы, фотографирование Г. врачами в действительности не имело медицинской цели, и предполагаемый выговор был объявлен врачу Пен. не в связи с нарушением права заявителей или Г. на уважение личной жизни, но лишь в связи с присутствием съемочных групп в зоне ограниченного доступа, и в любом случае выговор был впоследствии снят.

B. Мнение Европейского Суда 1. Приемлемость жалобы

169. Европейский Суд отмечает, что жалоба в этой части не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

(a) Имело ли место вмешательство в право заявителей на уважение их личной и семейной жизни

(i) Установление фактов

170. Не оспаривалось сторонами, что во время нахождения Г. в ожоговой больнице ее врачи и должностные лица:

(a) фотографировали и хранили фотографии Г. и его травм, а позже передали их Гер., в то время являвшемуся помощником члена российской Государственной Думы (см. §§ 62 и 73 настоящего Постановления);

(b) допустили группы четырех национальных телеканалов в зону ограниченного доступа соответствующего отделения больницы и предоставили журналистам сведения об имени Г. и его медицинском состоянием (см. §§ 62, 68 — 70 настоящего Постановления).

Стороны также признали, что власти не обращались к заявителям за разрешением на эти действия.

171. Что касается несогласия сторон по поводу того, были ли фотографии Г. сделаны врачами больницы для медицинских целей, Европейский Суд принимает к сведению устные показания, данные врачами Дав., Гор. и Пен., которые не согласились с версией властей Российской Федерации в этом отношении. Все они недвусмысленно утверждали, что отсутствовали медицинские причины для фотографирования Г. (см. §§ 53, 55 и 56 настоящего Постановления), и Европейский Суд не видит оснований для иного вывода.

172. Точно так же Европейский Суд не может принять позицию властей Российской Федерации по поводу того, что съемочные группы не имели доступа к Г., а проводили съемки в коридоре (см. § 72 настоящего Постановления). Из материалов дела и, конкретно, из записи программ «Пусть говорят» от 16 апреля 2009 г. и «Максимум» от 17 октября 2009 г. (см. §§ 67 — 69 настоящего Постановления) следует, что съемочные группы имели прямой доступ к Г. и могли беспрепятственно интервьюировать мальчика по поводу обстоятельств происшествия 20 марта 2009 г.

173. В целом Европейский Суд заключает, что врачи и должностные лица ожоговой больницы фотографировали Г. для немедицинских целей и позже передали фотографии Гер. и что они также предоставили съемочным группам сведения о личности Г. и обеспечили им прямой доступ к мальчику и медицинским данным о его состоянии. Все эти действия совершались без разрешения и даже без информирования заявителей.

(ii) Применимость статьи 8 Конвенции

174. Европейский Суд учитывает, что соответствующие разрешения на действия, обжалуемые заявителями, были даны главным врачом ожоговой больницы, который действовал в административном качестве должностного лица, подчинявшегося Департаменту здравоохранения Москвы. Кроме того, власти Российской Федерации признали, что в последнем случае Департамент здравоохранения не только был осведомлен о требованиях телевизионных групп, но прямо разрешил их присутствие в больнице в связи с делом Г. (см. § 72 настоящего Постановления). С учетом вышеизложенных обстоятельств Европейский Суд находит, что эти действия должностных лиц больницы порождают ответственность государства-ответчика в значении статьи 34 Конвенции.

175. Европейский Суд отмечает, что администрация больницы и органы здравоохранения не только раскрыли или передали третьим лицам медицинские, персональные и конфиденциальные данные, включая его имя (см. Постановление Европейского Суда от 22 февраля 1994 г. по делу «Бургхарц против Швейцарии» (Burghartz v. Switzerland), § 24, Series A, N 280-B), фотографии, содержащие, в частности, данные медицинского характера (см. Постановление Европейского Суда от 15 января 2009 г. по делу «Реклос и Давурлис против Греции» (Reklos and Davourlis v. Greece), жалоба N 1234/05, § 40) и его подробный диагноз (см. Решение Европейского Суда от 21 февраля 2002 г. по делу «Шюссель против Австрии» (Schussel v. Austria), жалоба N 42409/98, Постановление Европейского Суда от 27 августа 1997 г. по делу «M.S. против Швеции» (M.S. v. Sweden), §§ 31 — 35, Reports 1997-IV, и Постановление Европейского Суда от 30 октября 2012 г. по делу «P. и S. против Польши» (P. and S. v. Poland), жалоба N 57375/08, § 128), но и разрешили прямой доступ телевизионных съемочных групп к мальчику, которому было три года, а его родители отсутствовали. Из обстоятельств дела и применимого национального законодательства (см. часть 1 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан в разделе «Применимое национальное законодательство» настоящего Постановления) следует, что в то время как ребенок находился в больнице заявители имели право на защиту и уважение их личной и семейной жизни, и они не были информированы о вышеупомянутых действиях и не давали на него согласие.

176. Поскольку власти не требовали от причастных средств массовой информации никаких гарантий нераскрытия личности Г. и ввиду последующего освещения событий, включавшего массовое распространение всех упомянутых сведений, соответствующая информация была фактически раскрыта общественности в целом. С учетом данных соображений Европейский Суд находит, что раскрытие этих данных ожоговой больницей и ее решение о предоставлении средствам массовой информации доступа к Г. составляли вмешательство в право заявителей на уважение их личной и семейной жизни, гарантированное пунктом 1 статьи 8 Конвенции. Остается определить, было ли вмешательство оправдано в значении пункта 2 статьи 8 Конвенции.

(b) Было ли вмешательство предусмотрено законом

177. В соответствии с прецедентной практикой Европейского Суда выражение «предусмотрено законом» в пункте 2 статьи 8 Конвенции, в частности, подразумевает, что эта мера или меры должны иметь какую-либо основу в национальном законодательстве (см., например, Постановление Европейского Суда от 3 ноября 2011 г. по делу «Александра Дмитриева против Российской Федерации» (Aleksandra Dmitriyeva v. Russia), жалоба N 9390/05, §§ 104 — 107 <10>).

      – ------------------------------

<10> Опубликовано в «Бюллетене Европейского Суда по правам человека» N 7/2013.

178. Власти Российской Федерации ссылались на часть 5 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан (см. раздел «Применимое национальное законодательство» настоящего Постановления) в оправдание решения о предоставлении журналистам доступа к Г. и его медицинским данным, а также разрешения на фотографирование и видеозапись. Они также утверждали, что передача фотографий Г. помощнику Гер. врачом Пен. являлась законной в соответствии со статьями 17, 37 и 39 Федерального закона «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации».

179. Европейский Суд прежде всего отмечает, что сами власти страны поставили под сомнение действия должностных лиц ожоговой больницы в связи с доступом прессы к Г. Это, по-видимому, повлекло решение об увольнении заведующего отделением Пен. и о выговоре заместителю главного врача этого учреждения (см. §§ 56 и 74 настоящего Постановления). В то же время Европейский Суд учитывает, что в материалах дела отсутствует подробная информация относительно данных разбирательств, поэтому он будет исходить из правовых норм, на которые ссылались власти Российской Федерации.

180. Что касается первого довода властей Российской Федерации, Европейский Суд сомневается в том, что указанная норма, а именно часть 5 статьи 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан, применима к вопросам доступа и видеозаписи журналистами и телесъемочными группами, поскольку она упоминает лишь медицинские данные, а не информацию медицинского характера. Однако Европейский Суд не усматривает необходимости в разрешении этих сомнений, поскольку указанная норма в любом случае не дает разрешения на раскрытие этих данных обществу в целом. Часть 5 статьи 61 конкретно устанавливает, что при необходимости раскрытия лица, которым переданы сведения, составляющие врачебную тайну, несут ответственность за разглашение врачебной тайны в связи с любым причиненным ущербом. Кроме того, статьи 13.14 Кодекса об административных правонарушениях и 137 Уголовного кодекса прямо устанавливают ответственность за раскрытие этой конфиденциальной информации и не предусматривают исключений, под которые могли бы подпадать действия должностных лиц ожоговой больницы.

181. Что касается ссылки властей Российской Федерации на статьи 17, 37 и 39 Федерального закона «О статусе члена Совета Федерации и статусе депутата Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» относительно передачи фотографий Г. помощнику Гер., Европейский Суд учитывает, что эти положения явно не предусматривали фотографирования Г. персоналом ожоговой больницы и что они могли использоваться только как потенциально оправдывающие передачу фотографий Гер. В этом последнем отношении Европейский Суд отмечает, что сбор документов помощником члена Государственной Думы был возможен лишь в контексте официального обмена между соответствующим органом или учреждением и данным членом Государственной Думы. Требования об официальном запросе этих документов и поручении об их сборе со стороны члена Государственной Думы содержатся в пункте 2 статьи 17 и подпункте «в» пункта 1 статьи 39 вышеуказанного Федерального закона.

182. Как следует из устных показаний врача Пен. в судебном разбирательстве против заявителей 29 марта 2010 г. (см. § 56 настоящего Постановления) и из отсутствия такого документа в материалах дела или среди сведений, предоставленных властями Российской Федерации, Гер. не действовал по письменному запросу члена Государственной Думы, и вполне ясно, что действия Гер. не осуществлялись в рамках поручения, полученного от вышестоящего лица, а совершались по собственной инициативе. Ввиду этого Европейский Суд не может не заключить, что решение о передаче фотографий Г. помощнику Гер. не являлось законным с точки зрения законодательства страны, и соответствующие требования не были соблюдены.

183. Таким образом, Европейский Суд принимает во внимание, что власти Российской Федерации не доказали, что следующие действия должностных лиц ожоговой больницы имели основу в национальном законодательстве:

(a) фотографирование и хранение фотографий Г. и его травм;
(b) их последующая передача Гер.;
(c) выдача журналистам и съемочным группам четырех национальных телеканалов разрешения на доступ к Г., ведение видеозаписи и его фотографирование;

(d) предоставление журналистам информации об имени Г. и его состоянии здоровья.

С учетом вышеизложенного Европейский Суд заключает, что возникшее вмешательство в права заявителей, гарантированные статьей 8 Конвенции, не было «предусмотрено законом».

184. Отсюда следует, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в этой части.

V. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции в части нарушения тайны усыновления Г.

185. Со ссылкой на статью 8 Конвенции заявители жаловались также на то, что государство в лице неустановленных должностных лиц несет ответственность за несанкционированное раскрытие конфиденциальной информации относительно усыновления Г. средствам массовой информации. Они также указали, что следственные органы уклонились от установления и преследования лиц, причастных к этому раскрытию.

A. Доводы сторон

186. Власти Российской Федерации оспорили этот довод, но согласились с заявителями в том, что раскрытие конфиденциальной информации имело место вскоре после происшествия 20 марта 2009 г., как утверждали заявители. Первоначально, они утверждали, что в соответствии со статьей 155 Уголовного кодекса раскрытие тайны усыновления составляло преступление и что заявителям следовало инициировать уголовное разбирательство в этой связи в компетентном органе. Власти Российской Федерации позднее признали, что заявители инициировали такое разбирательство, но утверждали, что их обращение преждевременно, поскольку расследование еще продолжается. Власти Российской Федерации отрицали, что должностные лица государства несут ответственность за несанкционированное раскрытие усыновленного статуса Г.

187. Заявители не согласились с властями Российской Федерации. Они не могли установить виновных в утечке, но полагали, что государство должно нести ответственность за само раскрытие или за отсутствие надлежащего расследования происшествия.

B. Мнение Европейского Суда 1. Приемлемость жалобы

188. Европейский Суд учитывает, что утверждения заявителей, обвиняющие государство в раскрытии данной информации средствам массовой информации, необоснованны, поскольку не подкреплены доказательствами, следовательно, Европейский Суд отклоняет их. Отсюда следует, что жалоба является явно необоснованной и подлежит отклонению в соответствии с пунктами 3 и 4 статьи 35 Конвенции.

189. Обращаясь к доводам заявителей относительно отсутствия надлежащего расследования несанкционированного раскрытия конфиденциальной информации об усыновленном статусе Г., Европейский Суд принимает к сведению возражение властей Российской Федерации о том, что жалоба является преждевременной.

190. В этой связи Европейский Суд отмечает, что государство-ответчик не утверждало, что средства, выбранные и примененные заявителями для доведения их претензий до сведения властей страны, были неэффективными или иным образом неадекватными. Он также учитывает, что заявители первоначально жаловались на несанкционированное раскрытие тайны усыновления Г. 5 ноября 2009 г. (см. § 75 настоящего Постановления). Следственный орган прямо упомянул этот вопрос в своем постановлении от 23 ноября 2009 г., но заявители, по-видимому, не получили копию этого постановления (см. § 76 настоящего Постановления), и только более чем через год, 12 декабря 2010 г., этот следственный орган ответил на первоначальное заявление возбуждением разбирательства (см. § 78 настоящего Постановления) и признанием заявителей потерпевшими (см. § 79 настоящего Постановления). Примерно через месяц следствие было приостановлено за отсутствием подозреваемых (см. § 80 настоящего Постановления), а через несколько дней возобновлено со ссылкой на то, что не «все возможные следственные действия» были проведены следователем (см. § 81 настоящего Постановления).

191. Европейский Суд учитывает, что 25 мая 2011 г., в дату предоставления государством-ответчиком второго комплекта объяснений и более чем через 18 месяцев после первоначальной жалобы заявителей, разбирательство все еще продолжалось на стадии следствия. Европейский Суд находит, что власти были осведомлены о несанкционированном раскрытии конфиденциальной информации не позднее 23 ноября 2009 г. (см. § 76 настоящего Постановления), поэтому они имели достаточно времени для возбуждения расследования по жалобам заявителей. С учетом вышеизложенного Европейский Суд полагает, что, насколько заявители жаловались на неадекватность расследования, проводившегося до этого времени, они исполнили требование об исчерпании внутренних средств правовой защиты, и, таким образом, Европейский Суд отклоняет возражение властей Российской Федерации.

192. Европейский Суд отмечает, что жалоба в этой части не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

193. Европейский Суд напоминает, что в соответствии с прецедентной практикой по статье 8 Конвенции понятие «личная жизнь» является широким и не поддающимся исчерпывающему определению и охватывает, в частности, информацию, относящуюся к личности, такую как имя лица, его фотографии, физическую и моральную неприкосновенность (см., например, Постановление Большой Палаты от 7 февраля 2012 г. по делу «Фон Ханновер против Германии» (Von Hannover v. Germany) (N 2), жалобы N 40660/08 и 60641/08, § 95), и обычно распространяется на персональную информацию, в отношении которой лица могут законно ожидать, что она не будет опубликована без их согласия (см. Постановление Европейского Суда от 6 апреля 2010 г. по делу «Флинккиля и другие против Финляндии» (Flinkkila and Others v. Finland), жалоба N 25576/04, § 75, и Постановление Европейского Суда от 12 октября 2010 г. по делу «Сааристо и другие против Финляндии» (Saaristo and Others v. Finland), жалоба N 184/06, § 61). По мнению Европейского Суда, нет сомнения в том, что конфиденциальная информация об усыновлении Г. охватывалась понятием «личная жизнь» в отношении заявителей. Европейский Суд также учитывает отсутствие разногласий сторон по поводу того, что вскоре после инцидента 20 марта 2009 г. конфиденциальная информация об усыновленном статусе Г. стала доступна журналистам, широко распространялась и воспроизводилась различными медиаисточниками (см. §§ 77 и 78 настоящего Постановления).

194. Европейский Суд также напоминает, что, хотя цель статьи 8 Конвенции заключается прежде всего в защите лица от произвольного вмешательства со стороны публичных органов, она не только обязывает государство воздерживаться от такого вмешательства: дополнительно к этому в первую очередь негативному обязательству могут существовать позитивные обязательства, присущие эффективному уважению личной или семейной жизни (см. Постановление Европейского Суда по делу «K.U. против Финляндии» (K.U. v. Finland), жалоба N 2872/02, §§ 42 — 51, ECHR 2008).

195. Эти обязательства могут включать принятие мер, направленных на обеспечение уважения личной жизни даже в сфере отношений между лицами. Существуют различные способы обеспечения уважения личной жизни, и характер обязательства государства зависит от конкретного аспекта личной жизни, который является предметом рассмотрения. В то время как выбор средств обеспечения соблюдения статьи 8 Конвенции в сфере защиты против действий лиц в принципе относится к пределам усмотрения государства, эффективное сдерживание тяжких деяний, затрагивающих фундаментальные ценности и существенные аспекты личной жизни, требует наличия действенных уголовно-правовых норм (см. Постановление Европейского Суда от 26 марта 1985 г. по делу «X и Y против Нидерландов» (X and Y v. Netherlands), §§ 23 — 24 и 27, Series A, N 91, Решение Европейского Суда от 21 января 2003 г. по делу «Огаст против Соединенного Королевства» (August v. United Kingdom), жалоба N 36505/02, и Постановление Европейского Суда по делу «M.C. против Болгарии» (M.C. v. Bulgaria), жалоба N 39272/98, § 150, ECHR 2003-XII).

196. Европейский Суд учитывает, что утверждения заявителей касались несанкционированного сообщения конфиденциальной информации об усыновленном статусе несовершеннолетнего и являлись доказуемыми (см. § 75 настоящего Постановления). Кроме того, на практике заявители, действуя самостоятельно, в отсутствие государственной поддержки в форме официальной проверки, не имели эффективных средств установления лиц, совершивших эти действия, доказывания их причастности и успешного возбуждения разбирательства в судах страны. С точки зрения Европейского Суда, в настоящем деле затрагиваются фундаментальные ценности и существенные аспекты личной жизни и требуется эффективное сдерживание, которое может быть достигнуто прежде всего за счет наличия уголовно- правовых норм и их применения путем эффективного расследования и преследования.

197. Европейский Суд отмечает, что обжалуемые действия считаются преступными согласно национальному законодательству (см. статья 155 Уголовного кодекса в настоящем Постановлении), и нельзя утверждать, что расследование блокировалось или иным образом затруднялось каким-либо недостатком в законодательной базе или национальной практике (см. противоположный пример в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «X и Y против Нидерландов», §§ 28 — 30, и в упоминавшемся выше Постановлении Европейского Суда по делу «M.C. против Болгарии», §§ 169 — 187) или что имелись иные обстоятельства, объективно препятствующие следственному органу в безотлагательном возбуждении расследования и осуществлении сбора доказательств и установлении виновных.

198. Рассмотрев ход разбирательства, Европейский Суд отмечает, что компетентному следственному органу потребовалось более года для реагирования на первоначальное обращение заявителей. Даже после возбуждения производства очевидных кандидатов для допроса, журналистов и персонал медиаисточников, а также соответствующих должностных лиц Ленинского и Гольяновского органов опеки и ожоговой больницы, никто не беспокоил. Не допросив этих лиц, следователь приостановил производство по причине неустановления виновных. Постановление было впоследствии отменено, но представляется, что следствие с тех пор нисколько не продвинулось (см. §§ 80 — 82 и 191 настоящего Постановления).

199. При таких обстоятельствах и даже без рассмотрения вопроса о точных пределах и оперативности следствия, требуемых в подобных делах в контексте позитивного обязательства государства в соответствии со статьей 8 Конвенции, Европейский Суд не может не заключить, что расследование, проводимое властями страны до настоящего времени, не отвечает требованиям этого конвенционного положения.

200. В целом Европейский Суд находит, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в части уклонения государства-ответчика от расследования несанкционированного раскрытия конфиденциальной информации об усыновленном статусе Г.

VI. Предполагаемое нарушение статьи 8 Конвенции в части уклонения государства от защиты репутации заявителей и их личной и семейной жизни

201. Наконец, заявители жаловались со ссылкой на статьи 6, 8, 13 и 14 Конвенции на то, что суды страны не защитили их от «нападок» средств массовой информации на их репутацию и личной жизни. Средства массовой информации широко распространяли информацию о событиях дела, различных подробностях личной жизни заявителей, их фотографии и медицинские данные, а также давали преждевременные, фактически неверные и диффамационные оценки происшедшего. Заявители также жаловались на то, что суды страны не защитили их от этих «нападок» на их репутацию и личную жизнь.

Европейский Суд рассмотрит эту часть жалобы в соответствии со статьей 8 Конвенции, изложенной выше.

A. Доводы сторон

202. Власти Российской Федерации в целом не согласились с заявителями. Они полагали, что общественность имела законный интерес в информировании по поводу того, что произошло с бывшим приемным сыном заявителей, пресса и средства массовой информации только исполняли свой долг, заключавшийся в освещении событий, представляющих общий интерес. По мнению властей Российской Федерации, при принятии решения по иску заявительницы против ООО «Ньюс Медиа-Рус» суды правильно различали утверждения о фактах и оценочные суждения, требуя от ответчика доказать правдивость первых. Власти Российской Федерации также утверждали, что остальная часть требований заявителей относительно иных медиаисточников и других публикаций, а именно требования против Гер. и Первого канала, должна быть отклонена в связи с уклонением заявителей от возбуждения надлежащего разбирательства в судах страны и от использования права на ответ в связи с уже опубликованным материалом.

203. Заявители не согласились с властями Российской Федерации. Они утверждали, что пределы допустимой критики со стороны средств массовой информации в отношении частных лиц уже, чем в отношении публичных фигур, что ввиду продолжения уголовного разбирательства они имели право на презумпцию невиновности, что отсутствовал доказуемый публичный интерес в доступе к чисто личной информации об их семье и что средства правовой защиты, предусмотренные национальным законодательством, в их деле оказались неэффективными. Заявители жаловались в целом на «медиакампанию» против них со стороны различных медиаисточников и на уклонение судов страны от их защиты в этой связи. Наконец, они выразили неудовлетворенность в связи с их неспособностью установить местонахождение Гер. и привлечь его к гражданской ответственности в суде.

B. Мнение Европейского Суда 1. Приемлемость жалобы

204. Прежде всего Европейский Суд рассмотрит довод властей Российской Федерации о том, что заявители не исчерпали доступные внутренние средства правовой защиты. В своих обращениях заявители ссылались на предполагаемое уклонение судов от их защиты в отношении

(i) материалов, опубликованных в медиаисточниках, контролируемых и принадлежащих ООО «Ньюс Медиа-Рус», в марте и апреле 2009 года (см. §§ 64, 65 и 86 настоящего Постановления),

(ii) телевизионной программы, транслировавшейся Первым каналом 16 апреля 2009 г. (см. §§ 67 и 68 настоящего Постановления), и (iii) программы, транслированной каналом НТВ 17 октября 2009 г. (см. § 69 настоящего Постановления).

205. Рассмотрев применимое национальное законодательство и практику (см. подраздел G, «Правовые нормы о защите личной информации, личной жизни и репутации», раздела «Применимое национальное законодательство и практика» <11> настоящего Постановления), Европейский Суд приходит к выводу о том, что применимое национальное законодательство, действовавшее в тот период, по крайней мере, теоретически могло обеспечить заявителям возможность получения возмещения в отношении предполагаемых нарушений их прав путем предъявления исков к этим медиаисточникам и требования возмещения вреда и/или опровержения опубликованных сведений.

      – ------------------------------

<11> Вероятно, имеется в виду подраздел F, в котором хотя и отсутствует рубрика «Правовые нормы о защите личной информации, личной жизни и репутации», однако раскрываются соответствующие положения статей 150 — 152 Гражданского кодекса, которые, очевидно, имеет в виду Европейский Суд (прим. переводчика).

206. Эту возможность заявители имели в отношении распространения фотографий и видеозаписей Г. и их самих, различных видов конфиденциальной медицинской информации о членах семьи (статьи 150, 151 и 152.1 Гражданского кодекса, статья 61 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан и Постановление N 3 Пленума Верховного Суда России от 24 февраля 2005 г.), а также в отношении распространения сведений, предположительно порочащих честь, достоинство или деловую репутацию гражданина в связи с событиями 20 марта 2009 г. и в целом в связи с позицией и поведением заявителей (статья 152 Гражданского кодекса).

207. Очевидно, что заявители не возбуждали разбирательство в связи с вышеупомянутым пунктом (iii). Что касается пункта (ii), заявители решили отозвать свои требования и прекратить производство по делу против Гер. и Первого канала в связи с предполагаемой неспособностью установления местонахождения Гер. (см. §§ 83 — 85 настоящего Постановления). Европейский Суд учитывает, что заявители не утверждали, что невозможность возбуждения разбирательства против Гер. следовала из уклонения судов страны от оказания им необходимого содействия. Напротив, суды запросили сведения о местонахождении Гер. в различных органах власти (см. § 84 настоящего Постановления), и ничто не свидетельствует о том, что заявители были лишены доступа к суду в этом отношении вследствие бездействия судов или уклонения от реагирования.

208. Европейский Суд также учитывает, что в соответствии с пунктом 6 статьи 152 Гражданского кодекса заявители могли оспаривать правдивость предположительно порочащих высказываний, допущенных Гер. в телевизионной программе 16 апреля 2009 г., даже в его отсутствие, а также могли предъявить требования о защите чести и достоинства к Первому каналу, который транслировал данную программу, обособленно от требований, которые могли быть предъявлены к Гер. (см. пункт 5 Постановления Пленума Верховного Суда от 24 февраля 2005 г. N 3).

209. Кроме того, заявители могли возбудить отдельное разбирательство против Первого канала по поводу предполагаемого нарушения их права на уважение личной и семейной жизни в соответствии со статьей 152.1 Гражданского кодекса в связи с передачей фотографий и видеозаписей Г. или требовать от этого ответчика возмещения вреда на основании статей 150 и 151 Гражданского кодекса за распространение медицинской и иной конфиденциальной информации об их семье.

210. Таким образом, Европейский Суд заключает, что российская правовая система предоставляла заявителям средства правовой защиты, от использования которых они уклонились. Соответственно, жалоба в части пунктов (ii) и (iii) подлежит отклонению в связи с неисчерпанием заявителями внутренних средств правовой защиты в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

211. Что касается пункта (i), в Европейском Суде заявители выражали неудовлетворенность по поводу несанкционированного распространения фотографий Г. и их самих и информации личного и медицинского характера о заявительнице и Г. Заявители также жаловались на предположительно оскорбительный и порочащий характер освещения и комментариев медиаисточниками, контролируемыми компанией-ответчиком. Однако Европейский Суд учитывает, что разбирательство, возбужденное заявителями против ООО «Ньюс Медиа-Рус», не соответствовало объему вышеизложенных претензий.

212. Судебное разбирательство поддерживалось только заявительницей и лишь в защиту ее права на «честь, достоинство и деловую репутацию», без упоминания других нарушений ее прав, на которые она ссылается в Европейском Суде (см. §§ 86 — 89 настоящего Постановления). Судебное разбирательство ограничилось обсуждением правдивости утверждений о фактах и описательных комментариев, сопровождавших фотографии заявительницы и Г. В его рамках не рассматривались вопросы о том, имели ли право указанные средства массовой информации публиковать фотографии Г. и заявительницы и нарушала ли публикация информации о лечении заявительницы и состоянии здоровья ее личную жизнь (см. § 87 настоящего Постановления).

213. С учетом ранее сделанных выводов о доступности средства правовой защиты в правовой системе страны относительно последнего круга вопросов (см. § 206 настоящего Постановления) Европейский Суд приходит к выводу о том, что эта часть жалобы отвечает требованиям пункта 1 статьи 35 Конвенции только в отношении заявительницы по поводу оспариваемых частей опубликованных материалов. Таким образом, Европейский Суд лишен возможности рассмотреть прочие доводы заявителей относительно тех же материалов, насколько они касаются фотографий Г. и сведений о его состоянии здоровья и фотографий заявительницы и конфиденциальной информации из ее медицинской карты. Европейский Суд рассмотрит указанные события, лишь насколько они составляют фактический контекст дела. Жалоба в остальной части подлежит отклонению в соответствии с пунктами 1 и 4 статьи 35 Конвенции.

214. Европейский Суд находит, что жалоба заявительницы на предполагаемое уклонение судов страны от защиты ее прав, предусмотренных статьей 8 Конвенции, в отношении оспариваемых фрагментов опубликованного материала под пунктом (i) не является явно необоснованной в значении подпункта «a» пункта 3 статьи 35 Конвенции. Он также отмечает, что жалоба не является неприемлемой по каким-либо другим основаниям. Следовательно, она должна быть объявлена приемлемой.

2. Существо жалобы

(a) Применима ли статья 8 Конвенции

215. Европейский Суд отмечает, что заявительница безуспешно оспаривала сведения, опубликованные в газетах <12> «Твой день» (см. § 86 настоящего Постановления) со следующими утверждениями:

      – ------------------------------

<12> Очевидно, имеются в виду различные номера этого издания, в которых публиковались порочащие заявителей сведения (прим. переводчика).

(a) что заявительница подвергла Г. жестокому обращению;

(b) что во время эпизода предполагаемого жестокого обращения, имевшего место 20 марта 2009 г., заявительница была пьяна;

(c) что жестокое обращение с Г. со стороны заявительницы имело место систематически на протяжении нескольких месяцев;

(d) что пункты (a) и (b) были подтверждены заявителем;
(e) что пункты (a) и (b) являлись официальными выводами врачей;
(f) что заявительница провела какое-то время в психиатрической

больнице N 24, ей был поставлен диагноз о том, что она психически здорова, и она ожидала дополнительных медицинских анализов;

(g) что согласно утверждениям врачей заявительница принимала психотропные вещества

(h) что заявительница была жестокой и больной в связи с пунктами (a) — (c), (e) — (g).

216. Заявительница могла быть опознана, поскольку статьи сопровождались фотографиями ее и Г., упоминались, в частности, имя Г. и первая буква фамилии Г., и указывалось, что семья проживает в «элитном поселке в Московской области». В этом отношении Европейский Суд особо учитывает тот факт, что семья проживала не в городе, а в деревне, что повышало воздействие публикации сведений по причине возможности того, что дело заявительницы могло стать известным ее соседям, тем самым вызвав общественное порицание и отторжение местным сообществом (см. Постановление Европейского Суда от 25 ноября 2008 г. по делу «Армониене против Литвы» (Armoniene v. Lithuania), жалоба N 36919/02, § 42).

217. Эти статьи и конкретно пункты (a) — (e), (g) и (h) обвиняли заявительницу в порицаемом или даже незаконном поведении, ставя под вопрос ее репутацию. По мнению Европейского Суда, не могло быть сомнения в том, что эти утверждения в отношении лица, не являвшегося публичной фигурой или политиком, относились к сфере «личной жизни» заявительницы в значении статьи 8 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда от 15 ноября 2007 г. по делу «Пфейфер против Австрии» (Pfeifer v. Austria), жалоба N 12556/03, §§ 33 — 35).

218. Европейский Суд учитывает, что заявительница жаловалась не на действия государства, а на уклонение государства от защиты ее репутации от вмешательства со стороны третьих лиц.

219. Европейский Суд напоминает, что, хотя цель статьи 8 Конвенции заключается прежде всего в защите лица от произвольного вмешательства со стороны публичных органов, она не просто вынуждает государство воздерживаться от подобного вмешательства: в дополнение к этому изначально негативному обязательству может возникать позитивное обязательство, присущее эффективному соблюдению права на уважение личной и семейной жизни. Эти обязательства могут включать принятие мер, направленных на обеспечение уважения личной и семейной жизни даже в сфере взаимоотношений между частными лицами. Границы между позитивным и негативным обязательствами, вытекающими из статьи 8 Конвенции, не требуют точного определения. Применимые принципы, так или иначе, являются одними и теми же. В обоих случаях должно быть установлено справедливое равновесие между конкурирующими интересами лица и общества в целом, и в обоих контекстах государство пользуется определенными пределами усмотрения (см. упоминавшееся Постановление Европейского Суда по делу «Фон Ханновер против Германии», § 57).

220. С учетом контекста продолжающегося уголовного разбирательства (см. §§ 26, 48 — 61 настоящего Постановления) относительно происшествия, которое освещали опубликованные материалы, основной вопрос в настоящем деле заключается в том, установило ли государство в контексте позитивных обязательств в соответствии со статьей 8 Конвенции справедливое равновесие между правом заявительницы на защиту ее репутации, что является элементом ее «личной жизни», и, с другой стороны, правом другой стороны на свободу выражения мнения, гарантированного статьей 10 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шови и другие против Франции» (Chauvy and Others v. France), жалоба N 64915/01, § 70, ECHR 2004-VI).

(b) Исполнило ли государство свое позитивное обязательство по защите прав заявительницы, гарантированных статьей 8 Конвенции, в настоящем деле

221. Европейский Суд учитывает, во-первых, что заявительница являлась не публичной фигурой или политиком, а обычным человеком, в отношении которого возбуждено уголовное разбирательство (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Финккиля и другие против Финляндии», § 82). Ее статус обычного лица расширяет зону взаимодействия, которая может относиться к сфере личной жизни, и тот факт, что она являлась участницей уголовного разбирательства, не лишал ее защиты статьи 8 Конвенции (см. Постановление Европейского Суда по делу «Шиакка против Италии» (Sciacca v. Italy), жалоба N 50774/99, §§ 28 — 29, ECHR 2005-I, и Постановление Европейского Суда от 10 февраля 2009 г. по делу «Эрикяйнен и другие против Финляндии» (Eerikainen and Others v. Finland), жалоба N 3514/02, § 66).

222. Преступные действия, которые она предположительно совершила и которые описывались в оспариваемых материалах, касались ее личного поведения в контексте семейной жизни. Данная информация уже была известна властям, которые начали расследовать происшествие 23 марта 2009 г. (см. § 26 настоящего Постановления), за несколько дней до первого опубликования сведений (см. § 64 настоящего Постановления). Это признавалось в одной из статей, где говорилось, что заявительнице «грозит тюрьма за жестокое обращение с ребенком» (см. § 65 настоящего Постановления).

223. Несмотря на то, что публикации не содержали утверждений о ненадлежащем поведении милиции или компетентного государственного органа в сфере усыновления, Европейский Суд готов согласиться с тем, что в более широком внутреннем контексте вопрос, затрагивавший подозрение в домашнем насилии в отношении усыновленного ребенка в семье, избранной и одобренной должностными лицами государства, мог доказуемо считаться важным для общества в целом.

224. Европейский Суд считает нужным напомнить, что пресса исполняет важнейшую функцию в демократическом обществе. Хотя она не должна выходить за определенные рамки, в том числе в отношении репутации и прав иных лиц и необходимости предотвращения раскрытия конфиденциальной информации, тем не менее ее обязанностью является распространение — способом, совместимым с ее обязанностями и ответственностью, — информации и идей по всем вопросам всеобщего интереса (см.

Постановление Большой Палаты по делу «Бладет Тромсе и Стенсос против Норвегии» (Bladet Tromso and Stensaas v. Norway), жалоба N 21980/93, § 59, ECHR 1999-III). Не только у прессы есть задача распространять подобную информацию и мнения: общество имеет право на получение указанных сведений (см. Постановление Европейского Суда по делу «Ньюс ферлагс ГмбХ & Ко. КГ» против Австрии» (News Verlags GmbH & Co. KG v. Austria), жалоба N 31457/96, §§ 55 — 56, ECHR 2000-I, Постановление Европейского Суда от 29 августа 1997 г. по делу «Ворм против Австрии» (Worm v. Austria), § 50, Reports 1997-V).

225. Кроме того, Европейский Суд ранее указывал, что было бы немыслимо полагать невозможным предшествующее или одновременное обсуждение предмета судебного разбирательства в специализированных журналах, в прессе общего назначения или в обществе в целом (см. Постановление Европейского Суда по делу «Дюпюи и другие против Франции» (Dupuis and Others v. France), жалоба N 1914/02, § 35, ECHR 2007- VII). В то же время он отмечал, что в этом контексте должны соблюдаться гарантии справедливого судебного разбирательства (см. Постановление Европейского Суда от 24 ноября 2005 г. по делу «Тураншо и Жюли против Франции» (Tourancheau and July v. France), жалоба N 53886/00, § 66), и пределы допустимого комментирования не могут распространяться на утверждения, которые могут ухудшить, умышленно или невольно, шансы лица на справедливое рассмотрение его дела судом или подорвать доверие общественности к роли судов при отправлении правосудия по уголовным делам (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Тураншо и Жюли против Франции», § 66, и упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Ворм против Австрии», § 50).

226. Таким образом, журналисты обязаны соблюдать определенные правила и нести ответственность (см. Постановление Большой Палаты по делу «Кумпэнэ и Мазэре против Румынии» (Cumpana and Mazare v. Romania), жалоба N 33348/96, § 97, ECHR 2004-XI). В частности, право журналистов на распространение информации по вопросам общего интереса ограничено условием добросовестных действий и сообщений «достоверных и точных сведений» в соответствии с журналистской этикой (см., например, Постановление Европейского Суда от 23 октября 2008 г. по делу «Годлевский против Российской Федерации» (Godlevskiy v. Russia), жалоба N 14888/03, § 42 <13> и Рекомендацию Совета Европы N Rec(2003)13 о предоставлении через СМИ информации относительно уголовных процессов (§§ 113 и 114 настоящего Постановления). Отсюда следует, что в отношении продолжающегося уголовного разбирательства против заявительницы любое информирование о происшествии 20 марта 2009 г. должно было учитывать ее право на презумпцию невиновности и тот факт, что происшествие затрагивало частное лицо в чисто личном контексте.

      – ------------------------------

<13> Опубликовано в специальном выпуске «Российская хроника Европейского Суда» N 3/2008.

227. Обращаясь к содержанию статей (см. § 86 настоящего Постановления), Европейский Суд принимает во внимание, что материалы преподносились в сенсационной и напоминавшей сплетни манере с крикливыми заголовками наподобие «Мать с дьявольским сердцем», «Меня избила мама», «Мамаше-извергу грозит тюрьма за жестокое обращение с ребенком», «Расплата за мучения ангела» размещались на первых полосах с фотографиями заявительницы и Г. Европейский Суд находит, что утверждения, выдвинутые бульварной прессой в отношении заявительницы, имели весьма серьезный характер и были представлены как утверждения о факте относительно виновности заинтересованного лица, а не как оценочные суждения.

228. Утверждения (a) и (b) имели фактический характер и были представлены таким образом, который создавал впечатление их проверенности или подтвержденности достоверным источником информации (см. пункты (d) и (e) в § 215 настоящего Постановления). В частности, сообщалось, что «мальчика избила и ошпарила приемная мать, [которая находилась] в состоянии алкогольного опьянения (как сообщил его отец)…», и «врачи дали официальное заключение, что ребенок… был избит приемной матерью». В первом случае заявитель был представлен общественности как достоверный источник информации в связи с его близостью к происшествию, а во втором предположительно имелось «официальное заключение» «врачей».

229. Утверждения (c), (f) и (g) имели фактический характер и в целом подкрепляли рассказ, но первое не ссылалось на источник, а два последних ссылались на содержание медицинской карты заявительницы и на заключение «врачей». Только утверждение (h) могло рассматриваться как оценочное суждение.

230. Европейский Суд учитывает, что в разбирательстве о защите чести и достоинства заявительница оспаривала соответствие действительности выдвинутых против нее утверждений, ссылаясь, в частности, на презумпцию невиновности и продолжающееся уголовное разбирательство (см. § 88 настоящего Постановления). Выявив в публикациях утверждения фактического характера, суды страны предложили ответчику доказать их. Суды приняли показания врача Кор., медсестры Сиб., запись в медицинской карте, сделанную врачом Леб., и медицинскую карту заявительницы из психиатрической больницы N 24 как достаточные доказательства для разрешения дела и пришли к общему заключению о том, что утверждения относительно заявительницы соответствовали действительности (см. §§ 87 и 88 настоящего Постановления).

231. Европейский Суд отмечает, что не является очевидным, что суды страны в своем анализе существа иска заявительницы о защите чести и достоинства придали значение презумпции невиновности или тому факту, что уголовное разбирательство в момент публикации материалов еще продолжалось. Также не представляется, что при оценке оспариваемой информации суды проверили, соблюдена ли журналистами обязанность действовать добросовестно и сообщать «достоверные и точные» сведения согласно журналистской этике.

232. Европейский Суд находит достойным сожаления, что суды не применили более требовательный стандарт доказывания, который учитывал бы вышеизложенные соображения, и что они также не проанализировали подробно все относимое содержание статей, сосредоточившись на довольно узком вопросе о том, слышали ли врачи или персонал ожоговой больницы от Г. что-либо компрометирующее заявительницу, что подтверждало бы пункты (a) и (b).

233. Однако пределы рассмотрения дела были намного шире, поскольку утверждения (a) и (b), исходившие от газеты, не были подкреплены воспоминаниями отдельных врачей или персонала больницы о том, что они слышали от четырехлетнего мальчика, и черпали достоверность в пунктах (d) и (e) и были дополнительно подкреплены пунктами (c), (f) и (g). Таким образом, для надлежащего рассмотрения иска заявительницы судам страны следовало проверить пункты (a) и (b) в контексте совокупности фактических утверждений относительно заявительницы.

234. В этой связи Европейский Суд находит, что имела место очевидная ошибка в сообщении газеты по пункту (d). Это утверждение могло считаться достоверным, только если бы оно прямо ссылалось на запись в медицинской карте, а не на заявителя в качестве источника информации, и было очевидно, что оно исходило от врача Леб., пересказывавшего то, что он предположительно слышал от заявителя. Как позже подтвердилось в уголовном разбирательстве против заявителей, заявитель никогда не поддерживал пункты (a) и (b), и его предполагаемое подтверждение в этой части было измышлением, что впоследствии признал врач Леб. (см. § 57 настоящего Постановления). Представляется, что эта информация была получена журналистами из медицинской карты Г. и впоследствии отредактирована и частично воспроизведена в выпуске газеты N 62 от 25 марта 2009 г. При определенной старательности суды страны могли легко проверить и выявить эту ошибку путем вызова и допроса заявителя или врача Леб. или того и другого.

235. Имела также место грубая неточность в пункте (e), поскольку «официальное заключение» «врачей», анонсированное в опубликованном материале, действительно представляло собой разрозненные воспоминания отдельных врачей о том, что они слышали от Г. после происшествия 20 марта 2009 г. Врачи и персонал ожоговой больницы могли иметь собственные мнения об обстоятельствах происшествия 20 марта 2009 г., но они никогда не расследовали этот вопрос официально или не представляли «официальное заключение» в этом отношении. Таким образом, нельзя утверждать, что пункт (e) являлся фактически точным.

236. Наконец, суды страны, вероятно, просто забыли проверить соответствие действительности пунктов (c) и (g), которые остались нерассмотренными и не подтвержденными какими-либо свидетелями в разбирательстве о защите чести и достоинства и которые, по-видимому, получили оценку в виде произвольного заключения судов о том, что опубликованные материалы являются правдивыми. Европейский Суд считает нужным подчеркнуть, что пункт (c) составлял отдельное и весьма серьезное утверждение фактического характера. Это было одним из обвинений против заявительницы, по которым она была полностью оправдана в уголовном разбирательстве (см. § 58 настоящего Постановления) и которые, таким образом, оказались ложными.

237. С учетом вышеизложенных обстоятельств Европейский Суд не убежден, что, сообщая о деле заявительницы в оспариваемых примерах, источник средств массовой информации представлял «достоверные и точные» сведения в соответствии с журналистской этикой (см. упоминавшееся выше Постановление Европейского Суда по делу «Годлевский против Российской Федерации», § 42). Даже если материалы дела не позволяют заключить, что журналисты, готовившие материал, не действовали «добросовестно», они явно не приняли необходимых мер для сообщения о происшествии объективным и тщательным образом, вместо этого пытаясь преувеличить или чрезмерно упростить реальность, лежащую в основе их сообщений.

238. Европейский Суд полагает, что оспариваемые статьи в совокупности составляли вмешательство в право заявительницы на уважение личной и семейной жизни и опорочили ее, представив как установленные факты то, что не было надлежащим образом расследовано или установлено. При рассматриваемых обстоятельствах и с учетом реакции судов страны на иск заявительницы Европейский Суд не убежден в том, что мотивы, выдвинутые судами в защиту свободы выражения мнения компании- ответчика, перевешивали право заявительницы на защиту репутации и права на презумпцию невиновности. Следовательно, Европейский Суд полагает, что суды страны не установили справедливого равновесия между затронутыми конкурирующими интересами.

239. Соответственно, Европейский Суд находит, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в части уклонения судов страны от защиты права заявительницы на уважение репутации.

На основании изложенного Суд единогласно:

1) признал приемлемой жалобу в части отобрания Г. и П. под публичную опеку, решения об отмене усыновления детей, невозможности добиться пересмотра позиции властей относительно доступа к детям с 31 марта 2009 г. по 3 июня 2010 г., некоторых действий должностных лиц ожоговой больницы в период нахождения в ней Г., уклонения государства от расследования несанкционированного раскрытия конфиденциальной информации об усыновленном статусе Г. и предполагаемого уклонения судов страны от защиты права второй заявительницы на уважение репутации в связи с публикацией материалов ООО «Ньюс Медиа-Рус», а в остальной части — неприемлемой;

2) постановил, что по делу требования статьи 8 Конвенции в части отобрания Г. и П. под публичную опеку нарушены не были;

3) постановил, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в отношении заявителей в части решения об отмене усыновления детей заявителей;

4) постановил, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в отношении заявителей в части невозможности добиться пересмотра позиции властей относительно доступа к детям с 31 марта 2009 г. по 3 июня 2010 г.;

5) постановил, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в отношении обоих заявителей в части действий должностных лиц ожоговой больницы в период нахождения в ней Г.;

6) постановил, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в отношении обоих заявителей в части уклонения государства- ответчика от расследования несанкционированного раскрытия конфиденциальной информации об усыновленном статусе Г.;

7) постановил, что имело место нарушение требований статьи 8 Конвенции в отношении второй заявительницы в части предполагаемого уклонения государства-ответчика от защиты права заявительницы на уважение репутации в разбирательстве против ООО «Ньюс Медиа-Рус».

Дата актуальности материала: 23.04.2017

Оставить комментарий

Добавить комментарий
Ваш email не будет опубликован.

Готовы доверить решение проблемы нам?

Ваше сообщение успешно отправлено.
Наши сотрудники свяжутся с Вами в ближайшее время.

Наша главная цель — помощь клиентам в решении существующих проблем и их профилактика в будущем.

Оставьте заявку на консультацию, чтобы убедиться в этом лично!

Мы работаем по всей России. Укажите Ваш город в комментарии

Отправляя форму вы соглашаетесь на обработку персональных данных

Отзывы

Получить консультацию юриста
Наверх
x
Полезная информация
Сторонние сайты